В год своего шестидесятилетия я наконец нашёл компанию, которая приняла меня на постоянную работу — без профильного образования, но с практическим опытом, проявив по-настоящему небюрократический подход к кадровому вопросу. Так завершилась моя двадцатилетняя предпринимательская деятельность.
Совещания и планёрки через приложение Teams на новом месте неожиданно оказались полезными и в личном плане: в офисе используется только аудиосвязь, и необходимости показываться на видео нет. К тому же моё рабочее место отгорожено от коллег тремя мониторами, благодаря чему меня никто не видит — можно расслабиться и, при желании, даже вздремнуть. Я работаю в глубинке Баварии, в 30 км от границы с Австрией, недалеко от Регенсбурга и Зальцбурга — в месте, где люди общаются исключительно на баварском диалекте. Даже присутствие чужака не заставляет местных переключаться на литературный немецкий. Тем более что литературный в их исполнении чрезвычайно напоминает тот же баварский, так что многих коллег я понимаю с трудом, а местами не понимаю вовсе.
Мой коллега Сергей — привезённый в Германию родителями в подростковом возрасте — пример успешной интеграции не просто в немецкое, а именно в баварское общество. Он живёт в той же глубинке, где расположен завод, правда, в соседнем, более крупном городке — Мюльдорфе. Этот населённый пункт на реке Инн когда-то отошёл от Австрии к Баварии. Кстати, у него чудесный старинный центр с оригинальной архитектурой — живописное место, хотя, как и всё в Баварии, довольно дорогое.
Сергею сейчас 35. Он окончил здесь школу, свободно говорит по-немецки — с выраженным баварским акцентом и, что интересно, с лёгким русским тоже. По-русски он говорит, но не слишком охотно. Женат на немке, носит серьгу в правом ухе, спортивно сложен и очень общителен. С удовольствием посещает местные праздники, дни рождения коллег и чувствует себя настоящим немцем.
Я обращаю внимание на такие случаи, потому что сам не считаю себя интегрированным — по крайней мере по тем критериям, которые сам для себя определяю: знание тонкостей языка, культуры, традиций, наличие устойчивого желания общаться с местным населением. Поэтому каждый раз, видя столь удачную интеграцию, искренне удивляюсь.
По состоянию на 2020 год в Германии проживало до 3,5 миллиона человек с российскими или русскоязычными корнями. Около 1,8 миллиона используют русский язык в быту, что свидетельствует лишь о частичной интеграции примерно половины русскоязычных. Тем не менее благодаря терпимости местного населения это не мешает людям полноценно жить и работать в немецком обществе. И это меня по-настоящему радует. Радует возможность свободно говорить по-русски, приобщаться к русской культуре — будь то выступления артистов, русскоязычные СМИ, аудиокниги или возможность объясниться с обслуживающим персоналом в ресторане. Мир стал настолько смешанным, что всерьёз рассуждать о национальной чистоте или о «своих» и «чужих» сегодня могут только маргиналы.
Недавно в одном из цехов прошло производственное собрание, организованное профсоюзом IG Metall. По пути к месту проведения я отметил поразительную чистоту помещений завода, выпускающего специальные двери — главным образом из древесины: ни опилки, ни занозинки, ни соринки. Идущий рядом двухметровый баварец, заметив моё любопытство, указал на витиеватую систему вентиляционных труб под потолком, добавив, что весь древесный мусор впоследствии сжигается, а полученное тепло используется для обогрева воды и помещений в холодное время года. Когда я рассказываю жене о подобных случаях, она всегда вспоминает свою поездку в ГДР в конце восьмидесятых, когда перед экскурсией на кирпичный завод её группа дружно возмущалась предполагаемой грязью на предприятии, а возвращались экскурсанты уже молча — потрясённые безупречной чистотой.
В цехе я присоединился к рабочим, усевшись на так называемую «баварскую скамейку» — ту самую, что стоит в местных пивных. Представители профсоюза начали выступление с упоминания мелких проблем, вроде неисправных дверей в туалетах (которые к моменту собрания уже успели починить), а затем сосредоточились на самом волнующем — доходах рабочих, которые, по их словам, должны заметно вырасти после вступления в профсоюз и заключения тарифного соглашения. Их риторика напомнила мне агитаторов от советской власти, убеждавших крестьян вступать в колхозы в двадцатые годы прошлого века: те же слова, те же аргументы. Только если советский колхоз был фикцией — тяжёлый физический труд, натуральное обеспечение, ограничения на переселение и мизерные пенсии (моя бабушка и бабушка моей жены, например, получали по 12–15 рублей), — да и сами пенсии стали нормой лишь с 1960-х годов, — то в Германии профсоюзы и фермерские ассоциации, начиная с 1890-х, реально защищают экономические и социальные интересы трудящихся. Полтора часа я слушал сменяющих друг друга ораторов и мысленно соглашался с их доводами. Мне лично вступать в профсоюз не нужно — у меня уже есть тарифный договор с посреднической фирмой, через которую я работаю в отделе информационных технологий на этом предприятии, — но рабочим я бы от души посоветовал.
Позже я побывал в «святая святых» завода — отделе обработки данных. Пожилой сотрудник с гордостью показал мне свой рабочий стол, где стоял посеревший от времени монитор Fujitsu и плоский компьютер марки AXEL с дискетой, торчащей из передней панели — типичная техника 80-х. На этом оборудовании установлена программа для оформления заказов на продукцию предприятия. Тот факт, что сотрудник работает с этим приложением уже 30 лет, а разработчик, которому за 60, до сих пор поддерживает его обновление, подтверждает, насколько надёжным и жизнеспособным оказалось оно, несмотря на явное устаревание технологий — ещё одно проявление известной консервативности немецкого общества. Кстати, в шутливом контексте о Баварии часто упоминают сочетание «ледерхозен» — традиционных кожаных штанов — и ноутбука, подчеркивая контраст между приверженностью традициям и современной жизнью, где народный костюм гармонично сочетается с высокими технологиями. В общем, Бавария, выражаясь молодёжным сленгом, — это очень круто.
Всякая всячина 