Первое путешествие я совершил до своего рождения, отправившись с мамой из города Чимкент, тогда ещё Казахской ССР — отправной точки моего пути — в село Ванновка, расположенное в восьмидесяти километрах к северо-востоку от вышеупомянутого районного центра. Видимо, сутолока шумной городской жизни не произвела на меня впечатления, и я решил явиться на свет в провинциальной тишине.
Жизнь на селе, однако, быстро утратила своё обаяние из-за присутствия многочисленных родственников со стороны отца, которых, как я полагаю, мама раздражала своей молодостью и почти тридцатилетней разницей в возрасте. Так что через пару месяцев я вновь отправился в путь — на этот раз в Сибирь, под Омск, в деревню Доброе Поле. Чтобы, наконец, завершить своё внутриутробное пребывание, я на некоторое время отбыл в районный центр Москаленки, где в местной больнице благополучно появился на свет. Нас с родителями, включая старшую сестру, стало четверо.
Исилькуль
Меньше чем через год семья перебралась в городок Исилькуль той же Омской области. Детские воспоминания того времени ярки, но отрывочны: вот старшая сестра везёт меня на санках по опавшей листве парка; какие-то женщины тискают в своих объятиях и, перехватывая друг у друга, высоко подбрасывают на руках.
В нашем доме проживало много молодых парней — учащихся ПТУ, будущих трактористов и комбайнёров. Это был мамин небольшой гешефт: по десять рублей с носа в месяц за ночлег и пропитание. Папа промышлял в более крупных масштабах. Работая учителем истории и географии в местной ИТК, он тайно переправлял заключённым чай и сигареты, за что имел куда более существенную прибавку к своей скромной зарплате.
Смутно помню большую, до потолка, ёлку с запахом мороза и Рождества и празднично накрытый стол. Мы прожили в Исилькуле два с половиной года. Здесь родилась первая из младших сестёр — и нас стало пятеро. Когда папина «чайная афера» стала приближаться к закономерному финалу, на семейном совете было решено сменить суровый сибирский климат на более благоприятный — южный. Набив чемоданы нехитрыми пожитками, семья направилась уже знакомым маршрутом обратно в Среднюю Азию.
Шортюбе
Путь на этот раз лежал на юг Казахстана, в село Шортюбе, где проживали дунгане — выходцы из Китая. В селе ощущался дефицит школьных преподавателей, и папа, будучи человеком предприимчивым, в короткие сроки обучил маму — бывшую колхозную доярку — основам преподавания, подделал необходимые документы, и оба устроились учителями немецкого языка в местную школу.
Первое время дела шли неплохо: в семье появились вторая младшая сестра, корова и стог сена. Сено сожгли какие-то завистники-националисты, чуть было не спалив и нас в придачу. Корову пришлось продать. Из того времени запомнился папа — высоко привязанный к вкопанному столбу и лихо орудующий огромным молотом, вбивая длинную металлическую трубу — основу для будущей колонки — в землю. Так у нас появилась вкусная артезианская вода.
Вокруг полей, раскинувшихся позади дома, простиралась целая сеть оросительных каналов — арыков, вдоль которых росли высокие, прямоствольные тополя. Прямо у дома приютилось абрикосовое дерево с мелкими плодами — среднеазиатский урюк. Когда фрукты наливались янтарным цветом и источали умопомрачительный аромат, мы с приятелем Гащи сбивали камнями спелые плоды и с наслаждением впивались в их сочную мякоть. Косточки мы раскалывали на огромном булыжнике, пытаясь добраться до влажных ядрышек, которые в большинстве своём оказывались жутко горькими.
Мне нравилось ходить к Гащи в гости. Его радушная дунганская семья время от времени приглашала меня отобедать. На общем спальном месте — кане, которое отапливалось маленькой печкой в основании, устанавливали широкий, высотой не более двадцати сантиметров, стол и накрывали его большим количеством ароматных блюд, которые я, ввиду их излишней остроты и пряности, лишь осторожно пробовал.
В заброшенной половине соседнего дома поселились шабашники — загорелые, весёлые люди, от которых несло потом, грязью и перегаром. А иногда — душистым пловом из баранины. Помню, как полный бородатый мужчина, сидевший на полу перед столом, наскоро сооружённым из ящиков, усадил меня на колено и принялся кормить прямо с рук. К великому сожалению, появилась перепуганная мама и вызволила меня из этого вкусного плена.
Сидя в кинотеатре у мамы на коленях, я заворожённо наблюдал за человеком в синей маске на экране. Много лет спустя узнал, что это был знаменитый Фантомас. Недавно мы с женой пересмотрели этот фильм — каким наивным и местами забавным он нам показался!
Ивановка
Прожив в Шортюбе четыре года, мы переехали в Киргизию, в село Ивановка, в шестидесяти километрах от нынешнего Бишкека. Дом ещё не был достроен, зато сад своим великолепием скрашивал все бытовые неудобства — столько яблонь, слив и вишен, собранных в одном месте, я больше нигде не встречал.
Осенью я пошёл в первый класс. У школьных приятелей научился местным играм — в чику, альчики и лянгу, — но особых успехов не добился. После школы бегал к близлежащему искусственному озеру порыбачить и с тайным восторгом наблюдал, как у ребят по соседству ловится плотва размером с ладонь. Всем классом ездили на сбор сахарной свёклы: выкопанные корнеплоды укладывали в огромные кучи, а вооружённые острыми тесаками взрослые ловко очищали их от ботвы. Обрезки свёклы валялись по всему полю. Некоторые я подбирал, оттирал о свои грязные штаны и с удовольствием ел. Ещё запомнились красные маки, усеявшие края поля. На фоне синеющих гор с заснеженными вершинами ярко-красные пятна цветов смотрелись удивительно красиво.
На птичьем рынке папа купил кроликов, которые вскоре передохли, отбив у меня всякое желание заводить домашних животных.
По вечерам я лазил через окно спальни в сад, набирал полный подол спелых яблок, а вернувшись, забирался под одеяло и, впившись зубами в сочный плод, погружался в полюбившиеся рассказы Яна и Обручева.
Летом пропадал на реке Чуйке, протекавшей в паре километров от села. Дорога туда вела по раскалённой дорожной пыли, вдоль кладбища, через засеянное кукурузой поле и усеянную колючками пустошь. Лишь у самой воды начинался песок, усыпанный островками мягкой травы. В жаркие дни я ходил босиком, и дорога к реке становилась настоящим испытанием.
Вечерами сидел с соседями на скамейке, лузгал выдранные из подсолнуха семечки и отгонял комаров приятным дымком тлеющих камышовых початков-колотушек, которые мы срывали у прудов и сушили на крышах домов и сараев.
Запомнились утренние поездки в кузове грузовика на сбор помидоров. Весёлые попутчицы угощали друг друга варёной кукурузой, делились историями, пели песни и хохотали до упаду. В утренней прохладе помидоры благоухали свежестью. Когда же солнце принималось нещадно палить, уложенные в ящики мясистые плоды начинали источать жуткий запах гнили, превращая романтику сбора в мучительное испытание. И только вынужденные частые перекусы в тени под навесом скрашивали этот по-настоящему изнурительный труд.
Соседские подростки приноровились заливать смолой жестяные коробочки из-под вьетнамского вазелина, отжимая в чёрной гладкой массе какой-нибудь рельефный рисунок. Край полученного медальона просверливался, продевалась верёвочка или цепочка — и новоиспечённый кулон вальяжно носился поверх платья или рубашки.
С жившим по соседству приятелем-немцем Витей мы прятались в кустах по берегам арыков и курили подобранные на улице окурки, перебивая горький привкус табака дикой ежевикой, обильно росшей прямо у воды.
Соседи справа, через дом, справляли свадьбу — шумную, весёлую, с драками. Соседи слева резали свинью. Судя по её истошным визгам, умирала она долго и мучительно. Нам, находившимся в эпицентре этих двух жутких событий, в итоге досталась пара пьяных угроз справа и кусок мяса — слева. По случаю приезда гостей мама накрутила котлет, пожарила рыбу и сварила картофель в мундире. Примостившись на импровизированной скамейке за столом в летней кухне, я осторожно клал в рот дымящийся кусочек картошки с маслом, впихивал небольшими порциями рыбу и котлету, закусывал всё свежим, пахучим хлебом и, усиленно жуя, наслаждался небывалым вкусом.
Кто-то из приятелей подсказал, как превратить подобранный на свалке громкоговоритель в радиоприёмник: нужно было присоединить один конец провода к устройству, а другой — закинуть на висящие над головой электропровода — и громкоговоритель начинал хриплым голосом вещать новости и исполнять музыку. Никогда в жизни меня не било током так часто, как во время этих экспериментов.
После переезда в степной Оренбург я долго не мог привыкнуть к отсутствию гор, окружавших меня в далёком и мало кому известном селе под названием Ивановка.
Оренбург
Поначалу я скучал по фруктовому саду — такого обилия, разнообразия и незабываемого вкуса я больше нигде не встречал. Ностальгия частично компенсировалась близостью реки Урал, протекавшей буквально в ста метрах от дома. В дни весеннего разлива подвал основательно затапливало, а вода сверху подходила вплотную к огороду, примыкавшему к дому. Несмотря на это, река оставалась главным источником радости в моей городской юности.
Во Дворце пионеров я усердно осваивал медную трубу, выступая на городских праздниках. Помню, как наш руководитель, тромбонист циркового оркестра Александр Александрович — Сан Саныч — вскидывал руку с барабанной колотушкой, широко распахивал глаза, обводил нас взглядом и, одновременно с кивком головы, ударял в зажатый между ног большой барабан. Эта мизансцена возвещала начало первого такта, в который мы, несмотря на все его старания, всё равно попадали нестройно и вразнобой. Незабываемые мгновения.
Восторгу не было конца, когда я впервые увидел море. Случилось это в единственном в моей жизни пионерском лагере — «Орлёнок». Эмоций значительно поубавилось, когда стало ясно, какова на вкус солёная морская вода и что такое купание в прибрежных водах среди мириад медуз накануне шторма.
Испытывая страстный интерес к истории как к науке, после окончания школы я решил поступить на исторический факультет Оренбургского педагогического института. Женщина из приёмной комиссии, заглянув в документы, строго заметила, что с моим происхождением и знанием немецкого языка мне следовало бы подать документы на факультет иностранных языков. Я тут же, без возражений, пересел за соседний стол с табличкой «ФИЯ». Первое время было интересно, однако бесконечная зубрёжка быстро наскучила, и я переключился на культмассовую деятельность, активно участвуя в студенческих спектаклях и концертах. Во время летней сессии на экзамене по немецкой литературе я заявил преподавателю о желании отправиться на Дальний Восток изучать японский язык — зачатки которого освоил на годичных библиотечных курсах. Меня сурово отчитали в присутствии всей группы, однако в конце эмоциональной речи всё же пожелали дальнейших успехов. Поднакопив денег за последующие два года усердной работы — сначала токарем, затем электромонтажником на местном заводе, — я отправился в очередной свой вояж.
Чита
В Читинском педагогическом институте я приобрёл скромные знания китайского языка. Открытие границ с Китаем дало возможность применить их на практике, а заодно вкусить все прелести совершенно иной культуры. Я с упоением носился по Поднебесной, впитывая всё новое и необычное, отличное от увиденного доселе; завёл семью и грезил о переезде в Китай — или куда-нибудь ещё. Лишь бы не оставаться в России.
Куда-нибудь ещё
Этим «куда-нибудь ещё» в итоге стала Германия, куда мы, оформив все необходимые документы, в конце концов и отправились. Лагерь-распределитель во Фридланде направил нас в городок Пайц на территории бывшей ГДР, откуда мы попали в Любен, из которого нас затем спровадили на постоянное место жительства в Кёнигс-Вустерхаузен — маленький городок под Берлином. Проведя там два года, родив дочь и освоив новую профессию, мы переехали на юг страны, в Мюнхен. Уже отсюда я несколько раз пытался присмотреть другие места для возможного проживания: заглянул в Австралию, Англию — но по разным причинам остался жить в пивной столице Германии. Теперь мы с женой не спеша путешествуем по Европе, сравниваем климат, географию и культуру разных стран, прикидывая, насколько то или иное место нам подходит. Но всякий раз, вернувшись в Мюнхен, радуемся, что снова дома. Может быть, это и есть наша конечная остановка?
Всякая всячина 