Я редко вспоминаю школу 70-х — была и была, не более того. В те годы, помимо учёбы, находилось множество куда более увлекательных занятий. Так что школа интересовала меня меньше всего — как, впрочем, и институт. Я никогда не любил учиться долго: со временем становилось невыносимо скучно. Впрочем, и сама околошкольная жизнь была далека от оптимизма.
Напротив нашего дома в Оренбурге возвышалась двухэтажная сапоговаляльная фабрика. Зимой особенно было заметно, чем мы дышим круглый год: чёрные войлочные ворсинки мириадами оседали на снег и крыши, покрывая всё вокруг грязным налётом. На фабрике трудились так называемые «химики» — заключённые по лёгким статьям. Из окон предприятия круглый год доносился пугающий меня, тогда ещё неискушённого, мат-перемат.
По соседству с фабрикой располагалась многоэтажная тюрьма. За нашими окнами ежедневно сновали надзиратели со своими подопечными. В дни свиданий на крыльце — отец соорудил что-то вроде открытых сеней с лавками по обе стороны ступенек — собирались подвыпившие родственники зэков и, заплетающимся языком, орали в запертую дверь:
— Ма-а-ать, дай стакан, пжалста, и закуски, если можна!
Летом в реке находили утопленников — «скорая» приезжала на пляж с пугающей регулярностью, пытаясь откачать очередного несчастного. В общем, рос я среди отборного мата, зэков, их пьяных родственников и в стельку убранных соседей большинство из которых составляли штат тюремных работников, методично устраивавших дебоши по месту жительства в нерабочее время.
Всё это меня категорически не устраивало. Я мечтал о море и путешествиях, а тут за окном — такая проза в виде «Мать, принеси стакан». Хотелось как можно скорее свалить куда подальше.
И я свалил. Окончив школу и первый курс пединститута, я отработал два года на электромеханическом заводе и уехал в Читу. Но довольно быстро понял, что и там среда мало чем отличается от той, в которой я вырос. Тогда я решил ехать ещё дальше. Китай поразил меня совершенно иным отношением к людям, а Германия открыла дверь в мир, где уважение и порядок — образ жизни.
Это окончательно укрепило моё убеждение: человек должен жить не там, где родился, а там, где ему спокойно и хорошо.
Всякая всячина 