Слушать утреннее пение птиц через открытую балконную дверь, лёжа в тёплой и уютной постели, — это одно. А вот оказаться в самой гуще птичьего гомона в 4:45 слегка морозного утра — совсем другое. Совершенно иное восприятие. Это даже не стерео и не квадро — это гораздо круче.
В руке у меня небольшой чемодан на колёсах — я собрался в Дрезден. Колёсики мерно постукивают, переходя в барабанную дробь там, где тротуарная плитка сменяется булыжной мостовой. Тра-та-та. Тра-та-та. Вдруг вспомнилось, как, наигрывая нечто похожее, я стоял на сцене актового зала Дворца пионеров в Оренбурге и сдавал экзамен на инструктора-барабанщика. После долгих мучений мне вручили долгожданную корочку, и я, счастливый, умчался домой. Вскоре у меня появились ученики. Потом ещё, и ещё. Это был мой первый опыт преподавания.
Жизнь настойчиво пыталась вывести меня на династическую дорожку: дед с отцом учительствовали, да и мама — какое-то время тоже. Причём мама — без всякого педагогического образования: отец подтянул её по части подготовки и ведения уроков и подделал необходимые документы. Думаю, столь полезный навык он приобрёл за годы, проведённые в тюрьме с 1942 по 1956 год по статье 58 УК РСФСР. Уже после реабилитации, будучи преподавателем истории в тюремной школе ИТК города Исилькуль Омской области, папа наловчился проносить заключённым чай и сигареты, заметно пополняя свой скромный учительский заработок.
— Боже мой! — повторяла мама, рассказывая эту историю. — Его ведь могли опять посадить!
Обучив маму азам преподавания, отец вместе с ней устроился в сельскую школу Шортюбе, в Казахстане, обучать немецкому языку дунган — выходцев из Китая, едва говоривших по-русски.
— Боже мой! — причитала мама, рассказывая эту историю. — Нас ведь обоих могли посадить!
Думаю, именно оттуда у меня и появилась склонность к авантюризму. В конце 80-х — начале 90-х я, как и большинство моих сограждан, ринулся зарабатывать: переводил техническую документацию — границы открылись, и в страну хлынул поток бытовой техники. Параллельно устроился ночным сторожем в культурный центр «Теремок», где по выходным преподавал японский и китайский языки детям дошкольного возраста. Базовые знания японского я получил на воскресных курсах в областной библиотеке им. Крупской в Оренбурге. И при всём этом умудрялся продолжать образовываться в Читинском пединституте.
Появились первые деньги, но предприимчивая жилка требовала большего. Вскоре я перешёл на должность переводчика в коммерческую компанию, организованную ушлыми ребятами из обкома комсомола, лихо менявшими лес и металл на футболки и водку из Китая — всё, что на тот момент составляло спрос у ещё неискушённого населения. Торг Родиной шёл, что называется, с размахом. Со временем я поднялся выше, переквалифицировавшись в контрабандисты: в шинах КамАЗов провозил на родину ставшие популярными кожаные куртки и спортивные костюмы.
В конце концов мне надоело ходить по скользкой кромке, и я сменил профессиональную неопределённость на стабильную жизнь рядового программиста, уехав из плюнувшего на свой народ государства в Германию. Программирование мне не по душе, но с тем, что именно мне по душе, я к своим пятидесяти пяти так и не определился.
Всякая всячина 