Мы опаздывали. Зона F, где проходила регистрация на рейс в Тель-Авив, оказалась на задворках мюнхенского аэропорта — в полукилометре от главного здания, за бесчисленным количеством витиеватых ходов и поворотов. Пришлось не только побегать, но и попетлять. Запыхавшись, мы наконец добрались до места. Подошедший мужчина на английском языке поинтересовался, кем мы друг другу приходимся. От предполётного стресса в голову ничего, кроме английского «споза» и итальянского «мегера», не лезло. Секунд через двадцать я всё же выдавил из себя: «We’re married», — и мы прошли к указанной стойке.
Спортивного вида израильтянка с непривычным акцентом вытянула из нас нужную информацию. Взамен мы получили странную наклейку с непонятными цифрами, латинскими буквами и надписями на иврите — прямо в паспорт жены — и отправились дальше.
— Заметил? — спросила жена. — Вклеила-то мне, а не тебе! Вот что значит матриархат!
Пройдя паспортный и таможенный контроль, мы оказались в накопителе. Через двадцать минут сели в подъехавший автобус и умчались к самолёту. Усевшись на свои места, мы взмыли в небо с сорокаминутным опозданием из-за чрезмерно скрупулёзной проверки багажа.
В воздухе поели изумительной кошерной пищи: подавали тушёную говядину с печёной картошкой и курицу с рисом. Оба блюда можно было по желанию приправить вездесущим хумусом. А ещё мне понравился салат из горки нарезанной соломкой моркови и огурца, увенчанный двумя маленькими помидорками черри. Всю эту благость мы запили водой и чаем с лимоном. Еда на борту оказалась непривычно вкусной.
В иллюминаторе пронеслись снежные горы, сменившиеся морскими просторами с разбросанными тут и там малыми и большими островами. Мы пересекли Средиземное море и через три часа двадцать семь минут приземлились в аэропорту Бен-Гурион.
После трёх с лишним часов ожидания трансфера мы сели в микроавтобус с весёлым и общительным марокканцем за рулём и отправились в путь. Земля Израиля, несмотря на пустынный рельеф, оказалась по-настоящему благословенной: обочины дороги утопали в кустарниках, пальмах и незнакомых мне деревьях. Трасса по качеству практически не уступала немецкой — скорость по правому ряду не опускалась ниже 120 км/ч.
Ещё через два часа, около десяти вечера, стоя у стойки регистрации отеля в местечке Эйн-Бокек у Мёртвого моря, мы поприветствовали русскоговорящего сотрудника. Нам вручили ключи от номера на 17-м этаже. По договору полагался этаж с 7-го по 9-й, так что в качестве компенсации вместо полупансиона нам предоставили полный — с обедом и ужином.
Таким образом, выйдя из дома в Мюнхене в 7:30 утра, мы через восемнадцать часов усталые ввалились в номер отеля в Израиле и, упав на кровать, уснули без задних ног.
В зале, где мы завтракаем, неподалёку от входа пожилая израильтянка с грубоватыми чертами лица и в белом поварском колпаке готовит блюда из яиц. На её белоснежной куртке сверкает значок с именем «Клаудиа». Женщина, стоящая передо мной в очереди, поинтересовалась, действительно ли её так зовут. Та в ответ покачала головой:
— Ну что вы! Это я для их удобства, — и она ткнула пальцем в нас, не израильтян. — Сначала указала своё имя, а потом таких интерпретаций наслушалась, что проще было стать Клаудией.
У стойки этой самой Клаудии выстроилась целая очередь поклонников её поварского мастерства. Настал мой черёд. Женщина, улыбаясь, хриплым голосом интересуется:
— Хавита, омлет, omelette, Omelette, omelette?
Сразу на пяти языках. Делает паузу, ждет реакции и продолжает:
— Петрозилия, петрушка, parsley, Petersilie, prezzemolo?
— Гвина цехуба, сыр, cheese, Käse, formaggio?
Я распознаю знакомые слова.
— Мне омлет с зеленью и глазунью, — говорю по-русски.
Она смотрит на меня, на мгновение задумывается над словом «глазунья» и, видимо, находит нужное значение, поскольку через минуту горячие, дымящиеся омлет и глазунья появляются на моих тарелках.
Поднялся сильный ветер и опрокинул пластиковый стул на балконе. Я выскочил наружу, чтобы поднять его. Вдруг, словно в замедленной съёмке, снизу вверх, раскинув крылышки, взмывает ошалевшая пташка. Зависнув на мгновение на уровне моих глаз, она издаёт обречённый писк и, не в силах противостоять ветру, беспомощно исчезает за ближайшим углом.
У столика стоят два белокожих толстячка в ермолках. Тот, что повыше, глядя в тарелку товарища, громко заявляет:
— Гриша, я же просил не брать эту хрень! Трудно было запомнить, да? — и, недовольный, уходит.
Второй спешно бросается ему вслед:
— Вань, ну ты чё?
Вот уже и Гриши с Ванями становятся евреями. Или евреев стали нарекать православными именами?
Где бы мы ни были в Израиле, со мной везде заговаривают на иврите. Однажды жена не выдержала:
— Если раньше у меня были какие-то сомнения относительно твоего происхождения, то теперь они полностью рассеялись. Как говорится, «рыбак рыбака видит издалека».
После сауны, распаренный, я принял холодный душ и направился к бассейну с солёной водой. Вошёл в воду по пояс, постоял — и пулей вылетел обратно.
— Что, не рискуете? — улыбаясь, спросил мужчина рядом.
— Не могу, — отвечаю. — Ранка на теле нестерпимо горит от солёной воды.
Я поспешил к душу с пресной водой, ополоснулся и с облегчением выбрался из кабинки. Смотрю — тот же мужчина.
— Вам, — продолжил он, — нужно внимательно следить за ранкой. Если края начнут закручиваться, промойте пресной водой. Показать-то можете, где проблема?
— Дело в том, — отвечаю. — что ранка находится… на «мужском достоинстве». Сто́ит мне искупаться в морской воде и забыть ополоснуться пресной, — а уж тем более пройтись пешком — как эта часть натирается до такой степени, что последующее погружение в солёную воду становится невозможным: боль невыносимая.
— Знакомая ситуация! — улыбается мужчина. — Вы вот что, смажьте-ка рану детским кремом, обмотайте целлофаном и перетяните резинкой у основания. В таком виде можно спокойно идти в море. Поверьте моему опыту.
Ничтоже сумняшеся, я воспользовался его советом.
Через день, перед выходом на пляж, жена застала меня за этим самым пеленанием. В первое мгновение она не могла вымолвить ни слова. Затем, глядя на нас обоих, произнесла:
— Я вот даже не представляю, как ты это сейчас объяснять будешь…
Утром возле отеля мы встретили пожилую женщину в больших солнцезащитных очках. Оказалось — москвичка. Мы поздоровались.
— Ой, девочки, — воскликнула она, глядя на меня и жену, — сколько я украшений на базаре в Иерусалиме видела, не поверите!
— Мы не интересуемся, — поспешил прервать я её монолог, прекрасно понимая, чем может закончиться для меня женская солидарность и общность интересов в этом вопросе, — и вообще, нам пора. До свидания.
Схватил жену за руку и потянул к пляжу. Забрались в море, поплавали, поплескались. На берегу, уже расслабленные и довольные, упали на лежаки. Только закрыл глаза, как надо мной снова раздался знакомый голос:
— Так вот, девочки, украшения в Иерусалиме — ну просто отпад…
Уже не помню, как я от неё отделался.
После ужина мы с женой возвращаемся в номер. В лифт с нами заходит высокий мужчина восточного вида с важным, надменным выражением лица, большим волосатым животом, в тапочках, мокрых трусах и с полотенцем через плечо. Мы находимся в спа-отеле — вокруг сауны, бассейны и массажные салоны. Под ногами мужчины быстро образуется лужа. Он этого не замечает, а мы придерживаемся принципа невмешательства. Нам на 17-й этаж, ему на 10-й. Лифт останавливается. Мужчина делает шаг к выходу, поскальзывается в своей луже, выполняет несколько сложных акробатических элементов и, наконец, найдя устойчивое положение, осторожно, на полусогнутых ногах, выходит из лифта. Мы с женой переглянулись и улыбнулись: не получилось у него уйти красиво — гордо, по-мужски.
Мы с женой заглянули в местную сувенирную лавку. Продавец — израильтянин, плохо говорящий по-русски, объясняет пожилой паре из России, выбирающей религиозную символику:
— Вот это, — указывает он пальцем на еврейский религиозный знак с надписями на иврите, — для людей. А это, — тыча пальцем в православную иконку, — для христиан.
«Ага, — подумал я, — всё-таки делим человечество на праведных и неправедных? И праведники, значится, евреи?»
В Израиле невероятно вкусные молочные продукты: йогурты всех видов и сортов, творог, сметана и многое другое. На завтрак я накладываю себе по столовой ложке всякой всячины. Когда тарелка наполняется, сажусь за стол и с наслаждением уплетаю холодные, белоснежные деликатесы — не могу устоять перед соблазном.
А ведь у меня непереносимость лактозы.
Мы с женой намазались грязью из Мёртвого моря. Идём, гуляем. Налетели мухи. Жена, отмахиваясь от них, недовольно бурчит:
— Это либо дерьмовая грязь, либо дерьмовые мухи, которые не отличают дерьмо от грязи.
— А может, дело в нас? — пытаюсь внести чуточку юмора в её рассуждения.
— Третьего не дано! — строго перебивает она меня.
Отойдя от Стены Плача, мы группой прошли через пропускной пункт. К нам неторопливо подошёл пожилой араб — владелец местной лавочки со снедью. Он поздоровался за руку с Борей, нашим гидом, и, обращаясь к нам, громко произнёс:
— Яче́йки, бублик! Яче́йки, бублик!
Несмотря на голод, бубликов не хотелось, а слово «яче́йки» аппетита не вызывало. Позднее выяснилось, что «яче́йками» он называл куриные яйца, видимо, научившись слову «яички» у наших соотечественников, путающих куриные яйца с парными мужскими семенниками.
Еврей Боря, наш гид, устроил шумную словесную перепалку с эфиопскими христианами в Храме Рождества Христова в Вифлееме. Мы пришли на экскурсию и, как полагается, встали в конец очереди. Стоявшие перед нами эфиопские единоверцы начали потихоньку пропускать вперёд своих вновь прибывших соотечественников.
Возмущённый такой несправедливостью, Боря не на шутку разозлился. Поднявшийся гвалт привлёк арабскую охрану, которая в спорном вопросе приняла нашу сторону. Когда и шум, и Боря утихли, оскорблённые эфиопы привели целую армию своих соплеменников — человек пятьдесят, не меньше — и так ловко пристроили их, что мы тут же оказались в самом хвосте.
Тогда Боря разошёлся до такой степени, что стражи порядка решили пропустить всю нашу группу вне очереди — от греха подальше. Таким образом, наш гид сэкономил минимум полтора часа бесконечного ожидания, что позволило нам вернуться в отель вовремя, к ужину.
А вообще, мне показалось, что Боря разыграл перед нами заранее отрепетированную сцену, которой он пользуется время от времени, чтобы избежать ненужной траты времени.
По словам всё того же Бори, его коллега Людмила действовала в подобной ситуации куда изящнее. Она заранее предупреждала свою группу, что в Храме Рождества Христова находится священная колонна с четырьмя отверстиями в форме креста и что, мол, достаточно прикоснуться к ней рукой или приложиться лбом, чтобы стяжать Божью благодать.
По легенде, норвежский король Олаф, прибыв сюда на поклонение, упал от изнеможения на пол и, пытаясь подняться, опёрся пальцами о колонну. В этом месте якобы и появились четыре отверстия, из которых тут же вылетели дикие пчёлы и покусали королевское величество за былые грехи.
Никакого отношения к религии, а уж тем более к святости, этот случай, конечно же, не имел. Однако посвящать своих подопечных в эти подробности Людмила не стала.
Группа дисциплинированно последовала её совету, быстро «стяжала Божью благодать» и, как мы, вернулась в отель раньше запланированного срока.
Моя жена вошла в воды Иордана — на месте крещения Иисуса Христа — в белом рубище с накинутым на плечи полосатым шарфиком, без нижнего белья. Всё это — под взглядами не менее сотни любопытных туристов.
Как она мне позже поведала, в тот момент её мысли были не о предстоящем таинстве, не о том, как и куда повернуться, и что при этом произнести, а о том, как выбираться из воды, поскольку заметила, что у тех, кто крестился, мокрая рубаха становилась прозрачной, безжалостно являя взору окружающих все анатомические подробности.
Жена махнула мне из воды: мол, будет выходить — чтобы я собой прикрыл ей вид сзади. Фронтальную же часть она собиралась скрыть полосатым шарфиком.
Вот так, гуськом, друг за другом, мы прошли сквозь строй зевак, направляясь к раздевалке, где она, наконец, вернула себе прежний благообразный вид.
Оказывается, в святых местах тоже кипит вполне земная жизнь — со своими нервами, очередями, бубликами, яйцами и долей абсурда.
Уехали мы отсюда вроде бы ни с чем, а на деле — с целым чемоданом впечатлений.
Всякая всячина 