Сегодня за обедом, читая историю коренных народов Севера и Дальнего Востока, натыкаюсь на следующий отрывок:
«Поначалу ительмены воспринимали любого русского казака, привычно бравшегося за иголку, чтобы зашить свою рубашку, как… пассивного гомосексуалиста. У ительменов шили и чинили одежду исключительно женщины. «Мужчине за то приняться такое бесчестие, что тотчас почтётся за коекчуча» — пишет Степан Крашенинников. «Коекчучами» у аборигенов Камчатки называли носивших женскую одежду мужчин нетрадиционной ориентации. Далекий от толерантности немец Стеллер пишет прямо: «Русские называют таких педерастов жупанами…»
Вообще-то термин «жупан» происходит от искаженного русскими казаками ительменского слова «шопан» или «шупан» — так обозначался запасной, нижний проход в юрту, которым никогда не пользовались мужчины в обычных случаях. Казаки явно исказили этот эвфемизм аборигенов по созвучию с известным русским словом на букву «ж».»
Эту информацию я отправляю своему приятелю Олегу Венедиктову. В ответ получаю следующее:
«Ни в жизнь теперь иголку в руки не возьму!»
Тут же, вдогонку, приходит новое сообщение, в котором он, как филолог, закрепляет использование новоприобретенного слова в верном контексте:
«Тут [в Маньчжурии] вчера отечественный жупан подрался с местным за попытку снять его в присутствии любимого!»
Всякая всячина 