К вопросу о национальности

Мне интересна эта тема с точки зрения национального самосознания. В детстве я не задумывался о том, кто я есть; вероятно, подсознательно довольствовался местом, предопределенным происхождением родителей, а впоследствии — пунктом, указанным в советском паспорте в графе «национальность». Из «немецкого» в моей жизни присутствовало лишь общение родителей, приправленное некоторым количеством русских слов, пара фраз гастрономического характера, брошенных за столом, и ежегодное празднование католического Рождества. Всё. Вся внутрисемейная коммуникация, школа, улица, институт и работа — всё, что формирует менталитет, т.е. образ мышления и духовную настроенность, — всё это функционировало на русском языке. В общем, я не ощущал себя немцем. Следует отметить, что мои близкие и дальние родственники не разделяли этого чувства.

Наконец, мы прибыли в Германию и прожили здесь двадцать лет. До сих пор большую часть времени вне работы мы общаемся на русском языке. То же количество времени на работе молчим или кратко выражаемся на немецком, делая вид, что многословие в данной ситуации неуместно. Книги читаем на русском, на нём же смотрим фильмы и телепередачи. Ну и, конечно, мыслим на русском — у нас элементарно не хватает словарного запаса, чтобы осуществлять этот процесс на «родном» немецком. Часто мы не понимаем язык детей и внуков — уверены, что дело в молодежном сленге или диалектной лексике; а если не к чему придраться — жалуемся на быстрый темп речи. Мы и для местных остаемся русскими. Наши старики болезненно реагируют на это неприятие — старшее поколение, прошедшее через тюрьмы, лагеря и комендатуру, в силу пережитого, считает себя исключительно немцами. Хотя сами таких же немцев-переселенцев, например, из Польши или Румынии, немцами не признают — для них они поляки или румыны, впрочем, так же как и мы для тех — русские. Наш управдом, переселенец из Румынии, несмотря на немецкую фамилию Мюллер, для меня — румын. Сосед-киргиз снизу, как и я, для герра Мюллера — русский иммигрант. Мугабе с третьего этажа, имеющий африканские корни, для нас всех — немец, поскольку родился здесь, и немецкий язык для него родной. Жизнь давно стала надрасовой, наднациональной. Так стоит ли эту более чем спорную «особенность» делать определяющей?