Оттрубив на горне вечернюю зорьку, я прислонился к ограде и закурил. Солнце медленно садилось, исчезая за корпусами летнего лагеря «Юность». Шёл первый месяц пионерской практики. Вечерело. Вожатые стали расходиться по своим отрядам. Кое-где в корпусах доносились шумные голоса ребят, прерываемые строгими окриками моих коллег. Лагерь медленно погружался в дрему.
Из наступившей темноты появился мой приятель Костя Панов, вернувшийся из города после недельной побывки. Мы присели на бревно, и он поведал мне горестную историю.
Оказывается, неделю назад он набрал с десяток трёхлитровых банок, добавил в них — в известных лишь ему пропорциях — рис, сахар и дрожжи, залил водой, плотно закрыл пластиковыми крышками, установил под кровать вожатской комнаты и стал ждать, когда это дело созреет. Созрело оно, увы, не вовремя — точнее, в его отсутствие, ночью.
Напарницей Кости по отряду тогда была Света — студентка английского отделения, хорошая девушка, крепенькая такая. В ту самую ночь она проснулась от странного посвистывания. То нарастая, то затихая, свист плавно переходил из одного состояния в другое, пока наконец не срывался в пронзительную трель. Венчал же этот незапланированный концерт громкий хлопок отлетающей крышки, после чего комнату заполнял густой, пьянящий аромат. В общем, напиток созрел — крышки срывались с банок и с воем носились по комнате.
По возвращении Косте досталось — и за устроенную им незабываемую ночь, и за стойкий утренний перегар, и за систематическое отлынивание от обязанностей. Проникшись ситуацией, я сочувственно вздохнул — и храбро глотнул из заботливо поднесённой кружки. Той самой бражки.
Всякая всячина 